ПАМЯТИ
ВИТАЛИЯ ИВАНОВИЧА БУГРОВА
(14 мая 1935 - 24 июля 1994)
Сергей БЕРЕЖНОЙ
Я написал эту песню давно.
Она написалась сама собой, как обычно пишутся только лучшие
песни. Она написалась так, потому что я точно знал, для кого я
ее пишу:
Настройтесь на свердловскую волну
И стрекот всех кузнечиков эфира
Пропустит вдруг: "Я жду тебя, мой милый..." -
И ты поймешь, что медлить ни к чему,
Что где-то далеко, в горе из малахита
Ждет именно тебя среди высоких круч
Хозяйка той горы колдунья Аэлита -
И только у тебя к ее богатствам ключ...
На моей второй "Аэлите" мне так и не удалось спеть ее в его
присутствии. Не получилось. Что ж, подумал я, успею.
Прошло пять лет. Мы встречались на Ефремовских Чтениях и "Ин-
терпрессконе" в Питере, на других съездах и конференциях - и под
рукой всегда не оказывалось гитары, или мешало еще что-то,
или... Ладно, думал я, ладно, успею!
...Закон пути немыслимо суров:
Мы делим расстояние на скорость,
Высчитываем время, словно корысть,
Молитвами торопим бег часов.
Там где-то замок есть из теплого гранита,
И обвился кольцом вокруг стены дракон...
А в замке том грустит принцесса Аэлита -
Ей страшно без тебя в огромном замке том...
На этом "Интерпрессконе" я как-то в разговоре упомянул об
этой песне. Должен приехать Виталий Иванович, сказал я. У меня
давно припасен для него подарочек. Если он приедет, я на концер-
те специально для него спою...
...Посадка. Самолет на полосе.
К перрону подкатил свердловский поезд.
Ямщик заткнул двугривенный за пояс
И звездолет в Кольцово мягко сел.
И вот - в конце пути - последняя молитва:
Прими нас и спаси от будничного сна,
Прекрасная, как жизнь, богиня Аэлита,
Распахнутая в мир свердловская весна!
Он так и не приехал...
Андрей БАЛАБУХА
ХОТЬ ЧТО-ТО ИЗ ТОГО, ЧТО НЕ УСПЕЛ СКАЗАТЬ...
Говорят, если, дожив до сорока, просыпаешься однажды и обна-
руживаешь, что у тебя ничего не болит, - значит, ты уже на том
свете. Не знаю, может, поборникам модного ныне здорового образа
жизни и удается отдалить этот рубеж. Но даже если так, не могу
представить себе, чтобы кому-то удалось избавиться от боли памя-
ти. В разном возрасте всякий из нас начинает вести собственный
мартиролог - и чем позже, тем лучше! - но все мы рано или поздно
приходим к тому, что вес его на душе начинаешь ощущать постоян-
но, как некую неотъемлемую часть самого себя. Как четки, переби-
раешь имена.
Дима Брускин, переводчик Лема, бессменный секретарь клуба фа-
нтастов в "Звезде",- именно он и ввел меня туда в шестьдесят пе-
рвом...
И Дед, Илья Иосифович Варшавский, постоянный председатель
этого клуба, а потом, уже в конце шестидесятых, первый руководи-
тель семинара молодых фантастов в Союзе писателей...
И Георгий Сергеевич Мартынов - трагически не реализовавший
себя писатель и до конца реализованный человек.
Четки, четки...
Евгений Павлович Брандис и Владимир Иванович Дмитриевский.
Лев Васильевич Успенский. Геннадий Самойлович Гор. Александр Ме-
еров. Александр Шалимов. Сергей Снегов. Дмитрий Биленкин и Роман
Подольный. Олег Соколов - эпоха "Искателя"... Витя Жилин, так и
не успевший подержать в руках собственной книги; нет ее по сей
день...
Четки, четки... И не все ведь названы, а лишь малая часть, и
о каждом хочется сказать и рассказать, и каждый - по-своему -
болит в памяти, и с потерей каждого сжимается твой собственный
мир, от которого отсекаются все новые и новые части, и ничто не
забывается, а лишь отступает вглубь, и хоть рана со временем за-
тягивается, но остаются рубцы, и ноющую их боль при всяком дви-
жении может заглушить лишь одно - свежая рана.
И вот теперь - Виталик. Виталий Иванович Бугров.
Каких-то несколько дней назад говорили по телефону. Жалел,
что не сможет приехать на вручение Беляевской премии. Рассказы-
вал об "Аэлите". Строил планы. А теперь сидим мы с Володей Миха-
йловым - и вдруг звонок. "Виталий Иванович умер". Может, потому
что своими глазами не видел - отказываюсь верить до сих пор.
Что-то протестует внутри. Не может и не хочет принять. Хотя умом
и понимаю: факт. Непреложный и неотменяемый. Какая там, к черту,
асширяющаяся вселенная - сжимающаяся она. И с каждым разом - все
больнее.
Друг о друге мы узнали тридцать с лишним лет назад. Не помню
точно, какой это был год - кажется, шестьдесят второй. "Уральс-
кий следопыт" объявил тогда конкурс на лучший фантастический
рассказ, и я решил рискнуть. Написано было немного, да и посмот-
реть сейчас - сплошное детство: повесть - фантастико-историчес-
кая - об инках и несколько рассказов. И вот последний из них и
послал. А Виталию - он не работал еще в те поры в "Следопыте",
даже не помышлял об этом, а сам грешил помалу фантастикой, даже
рассказ один опубликовал - поручили написать обзор по итогам ко-
нкурса. И моему рассказу, оставшемуся, разумеется, неопублико-
ванным (да и не стоил он того!) Виталий посвятил в своем обзоре
абзац. Чем-то ему неумелый этот опус приглянулся-таки. А потом,
в шестьдесят восьмом уже, встретились впервые, превратив заочное
знакомство в личное. Встретились здесь, в Питере, у меня дома, и
проговорили весь вечер и полночи, и было выпито немало кофе и не
только кофе (хотя кофе, все-таки, больше - по этой части Виталик
уже тогда не знал себе равных); и как-то сразу возникла взаимная
симпатия, которая потом, годами, превращалась в переписке -
встречи-то редки были, всю жизнь так! - сперва в приятельство, а
потом и в дружбу. Встречи! Да за все время, если вести отсчет с
шестьдесят восьмого, месяцев семь-восемь с трудом наберется - и
это за четверть-то века... И месяц из них - на том, первом, се-
мьдесят шестого года Всесоюзном семинаре молодых фантастов и
приключенцев в Москве, в общаге Литинститута на проспекте Добро-
любова, где мы с Виталиком положили начало традиции, с тех пор
неукоснительно соблюдавшейся - на всех конвентах, семинарах, со-
вещаниях и так далее, куда мы попадали оба, селиться в одном но-
мере (или, если номера оказывались, по счастью, одноместными -
рядом). Правда, в тот раз Виталику здорово не подфартило: язва
желудка, как ни пытался заглушить ее, проклятую, поглощая фанта-
стические порции мороженого, все-таки привела его к Склифасовс-
кому, и, возвращаясь в Питер, я оставил его там. Больше того:
увлеченный делами, даже не успел заехать попрощаться - и потом
много лет казнил себя за это, хотя сам Виталик ни разу мне того
лыка в строку не поставил...
А по другой традиции, ежегодно приезжая в Питер, Виталик вся-
кий раз останавливался у меня. И тогда начинался пир общения -
на любые темы, как правило, отнюдь не всухую да не натощак, но
главным яством всегда были именно беседы: о литературе и о фан-
тастике в частности, о философии и психологии, политике и люб-
ви...
Кстати, о любви. Несовременный он человек, Виталий. К счас-
тью. Никогда не забуду одной его фразы: "Фантастика - самая це-
ломудренная литература". Не всегда это, может, справедливо (не о
Вилли Коне говорю - и та НФ, что настоящая литература, отнюдь не
всегда является пуританской). Но ведь и целомудрие - не привиле-
гия евнухов и импотентов: даже самые пылкие любовные сцены можно
писать воистину целомудренно - на том и проверяется подлинный
писательский талант. И вот что любопытно: Виталик, человек мяг-
чайший, образец толерантности, умница и врожденный интеллигент,
в этих вопросах умел проявлять удивительную твердость. И когда
готовил к публикации мой "Майский день" (так в "Следопыте" и не
появившийся, но в том не наша с ним вина), заставил-таки меня
убрать один фрагмент; потом его трижды выкидывали и в "Детгизе",
и в "Молодой гвардии", но если там я на редакторов злился, вся-
кий раз напоминая мееровские слова, оброненные как-то во время
работы над "Летающими кочевниками": "Для "Костра", а не для кас-
тратов!" - то на Виталия обижаться мне и в голову не приходило.
И не по дружбе, а потому, что свои редакторские требования он
умел всегда сформировать столь тактично - если даже и не прини-
мал их в душе, то уж горечи никакой не оставалось. И вообще, ре-
дактором он был, что называется, милостью Божией.
Редакторское племя делится на три клана: таланты, активисты и
лентяи. Последние - самые безобидные, ибо никогда ни во что не
вмешиваются, но и проку с них нет, хотя из зол и являют они со-
бой меньшее. Страшен активист, который вмешивается во все под-
ряд, перекрашивает брюнеток в блондинок, потому что они ему бо-
льше нравятся, перекраивает фразы на свой вкус - словом, избави
Бог! Виталик был талантом. Он находил автора и произведение. И
потом уже не трогал без нужды. За все мои "следопытовские" пуб-
ликации он единственный раз позволил себе изменить в рассказе
одно слово - и я ему благодарен за это до сих пор, настолько то-
чнее и емче стала фраза... Но все-таки двух-трех редакторов та-
кого класса я за свою жизнь встречал. Феномен же Бугрова - уни-
кален. Потому что этот литсотрудник провинциального журнала (за-
ведущим отделом и членом редколлегии он стал ох как поздно!) был
нашим отечественным Кемпбеллом-младшим; понятия Бугров и фантас-
тика для нашего поколения стали неразделимы. Объективно: автор
чуть ли не единственного опубликованного рассказа; редактор, ве-
дущий отдел фантастики в региональном юношеском журнале; библио-
граф, частично в одиночку, частично вместе с Игорем Халымбаджой
составивший лучшую на сегодня библиографию отечественной НФ;
критик, выпустивший две книги - "В поисках завтрашнего дня" и
"Тысяча ликов мечты"; наконец, составитель многих сборников -
последняя его работа, шеститомник Александра Грина, стоит сейчас
передо мной... Много это? Мало? Не берусь судить. Но Бугров-то
не только все это. Бугров - это эпоха. Это - призвание. Предста-
вить себе не могу, какой была бы наша фантастика, лишись она
этого тихого, неприметного на первый взгляд человека. И это от-
нюдь не преувеличение: Виталик был не единственным, разумеется,
но одним из очень и очень немногих китов, державших на своих
спинах мир отечественной НФ. И так - четверть века кряду.
Но не о том сейчас речь. Даст Бог, напишу еще о нем когда-ни-
будь статью - и не для того лишь, чтобы сквитаться за предисло-
вие к последней моей книге, а потому что роль Бугрова в истории
нашей НФ и впрямь нуждается в серьезном и пространном разговоре.
И таком, что не под силу кому-нибудь одному. И еще не для того,
чтобы сказать в его адрес все те добрые слова, что не успел (и
всегда так бывает!) произнести при его жизни. Именно не успел, а
не забыл: слишком редко встречались, слишком обо многом хотелось
поговорить при каждой встрече, не до самих себя было, об этом -
все вскользь, вскользь... Хотя сказать все равно хочется - и не-
пременно скажу, хоть и страшно зарекаться: вот и Виталик многое
еще собирался сказать. Как там, в классике: не то плохо, что че-
ловек смертен, а что он внезапно смертен...
И вот - умер. Уснул - и не проснулся. И, говорят, так и про-
должал улыбаться, никогда уже не узнать - чему.
Не знаю, правда ли, что такая смерть дается лишь праведникам.
Во-первых, никогда я не был человеком религиозным, чтобы толко-
вать о таком всерьез, да и Виталик к праведникам отнюдь не отно-
сился. Грешным он был, слава Богу - и выпить любил, и соленым
словцом в мужском кругу не брезговал, и... Да что там говорить,
нормальный живой человек.
И все-таки есть одно слово из того же ряда, что святые и пра-
ведники.
Подвижник.
И если бы мне предложили определить Виталика всего двумя сло-
вами, более точного выражения, чем "незаметный подвижник" мне
было бы не сыскать.
И свидетелем его подвигу - все мое поколение нашей НФ. А сама
она, фантастика наша, такая, какая есть - в немалой мере итог и
результат его подвига.
Помню, на "Аэлите" девяносто второго мы смеялись - уж переи-
меновывать Свердловск, так в Екатеринбугр, да и журнал пора бы
уже перекрестить в "Бугральский следопыт"... а Виталик отмахива-
лся, улыбался тихонько да прикладывался втихую - чтобы жена не
засекла - к рюмке. И вот теперь только понимаю: никогда уже не
будет того "Следопыта", который моя alma mater - действительно
был он "Бугральский". И в Екатеринбург ехать страшно - другой
это уже город. И не такой родной.
И все-таки...
И все-таки пока мы есть (кто знает, что после нас будет и
как?) - есть и тот "Следопыт". И Виталий есть. И все остальные.
Надо просто еще раз перебрать четки. И не бояться боли. Потому
что боль - она и есть жизнь. Которая пока продолжается.
Андрей ЧЕРТКОВ
ПАМЯТИ РЕДАКТОРА
Умер Виталий Иванович Бугров... Что еще добавить, чтобы пере-
дать всю тяжесть этих слов? Потому, что умер человек, которого я
бесконечно уважаю, которого люблю, который во многом сделал меня
таким, каков я есть. За последние несколько лет это уже второй
раз, когда я почувствовалэто- проклятое давление времени, ста-
вящее нас перед очевидным, но от того не менее ненавистным фак-
том: кончилась целая эпоха.Советскаяфантастика умерла.
Аркадий Натанович Стругацкий...Братья Стругацкие всегда были
для меня больше чем писатели - они научили меня мыслить, помогли
на всю жизнь определиться со своими симпатиями и антипатиями,
дали какие-то ориентиры на будущее, показали, как надо жить в
этом мире, пусть даже он и не лучший из миров.
Виталий Иванович Бугров...Виталий Иванович помог мне найти
свою среду обитания - среди тех людей, которые мне приятны и ин-
тересны - и не только потому, что они, как и я, любят фантасти-
ку.
Только не надо мне говорить о каких-то там табелях о рангах.
С некоторых пор они мне не очень-то интересны. К тому же, считал
и считаю: работа редактора хотя и менее заметна, но не менее ва-
жная, нужная, сложная и творческая, чем работа писателя. В фан-
тастике особенно - на Западе целые литературные эпохи и направ-
ления названы не именами писателей, но именами редакторов. И
это, наверное, справедливо.
Как редактора Виталия Ивановича я, по-видимому, открыл для
себя (сам того еще не подозревая) где-то в середине 70-х - когда
впервые обратил внимание на "Уральский следопыт". Во всяком слу-
чае, в первый раз этот журнал я выписал в 1976 году - и с тех
пор выписывал его регулярно. Впрочем, поначалу я воспринял Вита-
лия Ивановича скорее не как редактора, а как любителя и знатока
фантастики - его ежегодные викторины и различные статьи о фанта-
стике, подверстанные к рассказам и повестям, быстро дали мне
ощущение, что за человек их делает. В любом случае, "Следопыт" в
ту пору (да и много позже) был единственным местом, где можно
было найти подобные материалы. А потом Виталий Иванович начал
потихоньку стимулировать новую волну в развитии советского фэн-
дома - статьями, публикациями писем, а затем и организацией "Аэ-
литы" - первого и до недавних пор самого главного праздника фан-
тастики в нашей стране. И я счастлив, что в той волне нашлось
место и для меня, и для моих друзей, из которых, увы, кое-кого
тоже уже нет с нами.
Если говорить о личном знакомстве с Виталием Ивановичем, то
оно произошло много позже - в октябре 1983 года. Ростовские фэны
во главе с Мишей Якубовским организовали конвенцию, одну из пер-
вых в стране - местные власти ее запретили, однако фэны все рав-
но съехались, пусть и не в том количестве, какое предполагалось.
А из профессионалов приехали только двое - Виталий Иванович и
Павел Амнуэль. И эта первая встреча, наверное, так и останется
для меня одним из самых приятных воспоминаний в жизни.
Позже мы встречались с Виталием Ивановичем довольно редко -
пару раз в Свердловске, когда я приезжал на "Аэлиту", несколько
раз на других конвенциях. Увы, со временем всегда была напряжен-
ка и поговорить по душам редко когда удавалось.
А общаться с Виталием Ивановичем всегда было приятно. Уж
очень человек он был такой необычный - мягкий, добрый, немножко
стеснительный - один из последних интеллигентов чеховского типа.
Определение, может быть, и неточное, однако среди моих знакомых
в фантастике он был единственный такой человек. Казалось, у та-
кого человека не может быть врагов - хотя таковые, наверное, бы-
ли. Мало ли ходит по земле злобных посредственностей, ненавидя-
щих всех, кто умнее, добрее, сильнее их духом. Впрочем, не знаю
и знать не хочу.
Помню последнюю нашу встречу - на "Интерпрессконе" 93-го го-
да. Конвенция уже подходила к концу, но возможностей пообщаться
с каждым, с кем хочется, возникало не так уж и много. Как всег-
да, впрочем. Однако так уж получилось, что Виталий Иванович из
номера, где они жили с Андреем Дмитриевичем Балабухой, заглянул
в соседний - в котором, по стечению обстоятельств, жили мы с Са-
шей Етоевым. Впрочем, Саша отсутствовал, а у меня оставалась еще
одна початая бутылка водки. И вот за ней, родимой, разливая бук-
вально по глотку, мы просидели добрых часа четыре. Не так уж ва-
жно, о чем мы говорили конкретно. Виталий Иванович вспоминал ра-
зличные случаи из своей богатой редакторской практики, отвечал
на мои каверзные вопросы о тех или иных случаях из истории "Сле-
допыта" (слухами земля полнится), с интересом выслушивал мои
слегка (надеюсь, что только слегка) хвастливые россказни о пер-
вых собственных опытах на редакторском поприще. Помню, когда мы
решили, что, наверное, пора уже и по домам, Виталий Иванович шу-
тливо заметил, что вот сидят здесь представители двух редакторс-
ких поколений - проблемы у каждого свои, но, черт возьми, как
много у нас общего. Или это я сказал, а Виталий Иванович поддер-
жал мою мысль? Не помню. Во всяком случае, "черт возьми" - это
от меня: Виталий Иванович даже в приватном разговоре избегал вы-
ражений, которые его собеседник мог посчитать бы крепкими.
Не думал я тогда, что это последняя наша встреча. Просто в
голову такое прийти не могло. А затем вновь затянула нас всех
рутина по самые ноздри. Пару раз в году созванивались, но это
были дежурные "новостевые" разговоры. Я надеялся, что Виталий
Иванович вновь приедет на "Интерпресскон". Но он не приехал. Мо-
жет быть, по финансовым причинам, а может быть - в преддверии
очередной "Аэлиты" (в том, что эти два кона почти совпали по
времени, честное слово, не было никакого злого умысла - просто
стечение обстоятельств). Тем печальнее. На "Аэлиту" я тоже пое-
хать не сумел - удовольствие оказалось не по карману. Дима Бай-
калов, с которым я встречался в Москве сразу после его возвраще-
ния с "Аэлиты", говорил, что Виталий Иванович был весел, бодр -
ничто не предвещало того, что случилось какой-то месяц спустя.
Простите меня, Виталий Иванович. Я не знаю, что еще сказать.
Да и не хочется мне больше ничего говорить. Мы Вас помним. Мы
Вас любим. Мы Вам благодарны за все, что Вы сделали. Светлая Вам
память.
Борис МИЛОВИДОВ
"ВСЮ ЭТУ ПРОКЛЯТУЮ И СЧАСТЛИВУЮ ЖИЗНЬ..."
Нелепо... Никогда больше не увижу его худощавую фигуру, лицо,
изрезанное морщинами, добрую, как бы чуть виноватую улыбку, не
услышу негромкий и приветливый голос... То, что все мы смертны -
банальность. Но почему Виталий Иванович? Пятьдесят девять - это
же не старость, не предел!
Полагаю, не только для меня, но и для большинства людей, бо-
лее-менее тесно соприкасающихся с фантастикой, триада Бугров -
"Следопыт" - "Аэлита" составляют единое целое. Озабоченный Гос-
подь о трех лицах. Добрый,- и потому печальный - Змей-Горыныч...
Ипостасей, конечно же, больше, но не стану об этом - пусть
другие, кто знал лучше...
Бугров - редактор! Достаточно того, что он чуть ли не трид-
цать лет отбирал фантастику для "Уральского следопыта", опубли-
ковал ряд первоклассных произведений, огромное количество вещей,
заслуживающих внимания... Доброта порой подводила его. Он сам
говорил: да, конечно, эта штучка у автора не слишком удачная, но
ведь человек-то хороший, и если не я, то кто его напечатает? И в
самом деле - кто?
Куда проще кормить читателя романом зарубежного мэтра (пусть
даже изуродованным купюрами, сокращениями и поспешным перево-
дом), чем просеивать груду материалов, наплывающих от признанных
и заслуженных графоманов, от гениев молодых и пока непризнан-
ных... "Следопыт" (кроме последнего времени) печатал исключите-
льно отечественные произведения, не ограничивая себя ни региона-
льными рамками, ни "магией имен". Для молодых место находилось -
в разумном соотношении с "величинами". Не знаю, как Бугров-реда-
ктор работал с писателем (человеком, рукописью), но в молодые
свои годы, когда я пытался активно заниматься литературной дея-
тельностью, несколько отказов от него я получил. Отказы были ве-
жливы, тактичны и не снисходительны. Это крайне важно для начи-
нающего:не снисходительны.
Редактор - должность благодарная лишь в тех случаях, когда ты
спокойно, равнодушно, пусть даже и качественно, выполняешь рабо-
ту, за которую тебе платят, или стараешься предугадать желания
"тех, наверху", - а значит и вещи отбираешь соответствующие. Но
ты ведь искренне предан любимому жанру, ты стараешься печатать
не то, что нужно,а то, что хорошо.Каково тебе, чиновнику по
положению, но фэну в душе? Полагаю - и не боюсь ошибиться - что
Виталий Иванович был в первую очередь Фэном. Фэном с заглавной
буквы. Фэном - профессионалом высокого уровня.
Бугров - и "Аэлита"? Прежде всего, "Аэлит" - две. Это офици-
оз, и это же - плохо управляемая фэновская вольница. Аэлита-пер-
вая: зал шикарного Дворца Культуры. В зале - прибывшие, на сцене
- именитости. Вручаются премии, лауреаты отвечают прочувствован-
ными речами. Потом сыплются записочки с вопросами, начинаются
ответы на них. Бугрову записок мало. Зачем: надо - так и без то-
го подойдешь да спросишь! Это не Булычев, к которому еще проби-
ться надо...
Аэлита-вторая. Несколько сотен фэнов, разногородних, а теперь
и разнонародних, расхаживают, говорят, жестикулируют, обмениваю-
тся, продают-покупают, короче - активно общаются (иногда - изли-
шне активно). Сегодня - они тут хозяева. И изредка промелькиваю-
щий Бугров производит впечатление скорее смущенного, растерянно-
го гостя из глубинки, но никак не одного из устроителей этого
пиршества "фэн-духа".
Не знаю, как "Аэлита" задумывалась. скорее всего, как очеред-
ное мероприятие в рамках СП СССР. Есть же премии для поэтов,
приключенцев, реалистов и киносценаристов. Почему бы не отмечать
фантастов? Где вручать? А инициатива "Следопыта" (читай - Бугро-
ва) - вот там пусть и вручают. Вряд ли функционеры из СП могли
хотя бы вообразить, во что это выльется... Бугров стоял у колы-
бели новорожденной премии, старался, чтобы она попала в достой-
ные руки. А это - споры, мучительные споры с людьми, фантастику
не любящими, не знающими и не желающими знать, зато обладающими
правом принимать решения.Но даже когда соглашение о лауреате
достигнуто (нервы, нервы, нервы!), начинались организационные
заботы. Праздник надо подготовить, о помещениях позаботиться,
приехавших разместить, накормить и спать уложить... Хлопоты и
нервы, нервы и хлопоты.
И еще одна ипостась Виталия Ивановича, наиболее мне близкая -
библиография. Коллекционером книг, как я понимаю, Бугров был
всегда. Но если одни задерживаются на стадии тематического нако-
пительства, то другие становятся заметными специалистами в инте-
ресующей их области. Бугров - из таких. Поэтому нет ничего
странного, что собирание фантастики вылилось и в ряд библиогра-
фических статей и заметок, и в чистый библиографический поиск.
Уже опубликованные работы (как самостоятельные, так и выполнен-
ные с Игорем Халымбаджой) - лишь незначительная часть собранных
и обработанных материалов. Работа исполинская! Даже сейчас, ког-
да компьютеры и множительная техника стали более доступны, труд
библиографа, упростившись, не облегчился. Да, дискеты вместо ка-
ртотек и тематические распечатки вместо механического перебира-
ния карточек. Да, не бегающие, часто слепые машинописные строч-
ки, а хороший ксерокс после хорошего принтера. Это прекрасно, но
не это же главное... Виталий Иванович был прирожденным библиог-
рафом - терпеливым, кропотливым, трудолюбивым - и всегда готовым
поделиться своими находками. В наше время, когда информация - те
же деньги (хочешь знать? - купи!), такое отношение может показа-
ться архаичным и старомодным... Он не задумывался над этим. Он
работал. У него было Дело.
Виталий Иванович...
Редактор отбирающий в океане рукописей то, что что может при-
годиться его журналу или пойти в сборники. Шелест страниц, боля-
щие от чтения глаза - работа, работа, работа... И нервотрепки,
когда приходится доказывать очевидное, защищать, отстаивать,
пробивать...
Один из устроителей торжественного празднества - худенький,
скромный и незаметный, радующийся за каждого лауреата, - пусть
даже сам он предлагал и отстаивал кандидатуру другого, более до-
стойного...
Фэн среди фэнов, многие из которых и познакомились-то здесь,
на "Аэлите" - то есть, благодаря ему... И публикации в "Следопы-
те" клубных материалов... И викторины, с которых и начался наш
фэндом...
Книголюб и книговед - в библиотеке, книгохранилище, архиве,
частной коллекции. И опять - работа, работа, работа...
И так всю жизнь, всю нашу проклятую и счастливую жизнь...
Все меньше и меньше их остается - уже даже не "дедов", а "от-
цов" и "старших братьев" наших по фантастике. Все длиннее марти-
рологи.
Вот и еще одна строчка...
Other articles:
