ОДИНОКИЙ МЫСЛИТЕЛЬ
Шестов Лев Исаакович
(31.01(12.02).1866, Киев -
20.11.1938, Париж)
А.В. Ахутин
──────────────────────────────────────────
Среди замечательных имен нашего "серебря-
ного века" - философов, писателей, поэтов,
с которыми привычно связывают русское
культурное возрождение этой короткой эпо-
хи, мы встречаем имя Льва Шестова. Широко
известным оно стало после того, как С.П.
Дягилев опубликовал в редактируемом им
журнале "Мир искусства" (No2 - 9, 10 за
1902 г.) книгу Шестова "Достоевский и Ниц-
ше (Философия трагедии)". К этому времени
Шестову удалось издать за свой счет две
книги, но только теперь, когда его сочине-
ние появилось в самом блестящем по тем
временам литературно-художественном журна-
ле, - появилось сразу же после публикации
в том же журнале нашумевшей книги Д.С. Ме-
режковского "Толстой и Достоевский", - он
входит в круг деятелей русского религиоз-
но-философского возрождения 20 века.
"Шестов очень талантливый писатель, - пи-
сал Н. Бердяев в 1905 г. в рецензии на
"Достоевский и Ницше" и "Апофеоз беспоч-
венности", - очень оригинальный, и мы,
непристроившиеся, вечно ищущие, полные
тревоги, понимающие, что такое трагедия,
должны посчитаться с его вопросами, кото-
рые так остро поднял этот искренний и
своеобразный человек. Шестова я считаю
крупной величиной в нашей литературе,
очень занимательным симптомом двойствен-
ности современной культуры". - Бердяев
Н.А. Трагедия и обыденность.
Оригинальный, далекий от академических ка-
нонов склад ума, поглощенность последними
вопросами бытия роднят Шестова с Д. Мереж-
ковским, Н. Бердяевым, С. Булгаковым, В.
Розановым, В. Ивановым, А. Ремизовым и
другими сотрудниками "Мира искусства",
"Нового пути", "Вопросов жизни", "Русской
мысли", участниками петербургских Рели-
гиозно-философских собраний, ивановских
"сред", "воскресений" В. Розанова.
По своему характеру сообщество это сильно
отличается от аналогичных кружков, групп,
союзов XIX века. При общей страсти к пос-
тижению мировой, преимущественно в ее эзо-
терических истоках, при общем религиозном
умонастроении, при общей даже философии
символизма связывает их скорее полемичес-
кая энергия, чем идейная близость. Сооб-
щество объединяло людей до крайности
своенравных, с утонченной личностной пси-
хологией и художественно развитым вкусом.
Но даже в этом собрании исключений Лев
Шестов стоит особняком. Молчаливый, всег-
да самососредоточенный, не ввязывающийся в
споры, предпочитающий не утверждать свое,
а иронически снижать пафос оппонента, он
тем не менее неколебим в парадоксальном
адогматизме. Вглядываясь в этот пышный
мир, мы не найдем Шестову места ни среди
мистиков, ни среди символистов, ни среди
его ближайших друзей - религиозных филосо-
фов. Он сознает эту "неуместность" и даже
отстаивает ее. Едва заявив о себе первыми
публикациями, благожелательно принятый и
признанный "своим", он двумя саркастичес-
кими выступлениями резко отделяет соб-
ственную позицию от направления Мережков-
ского (в статье "Власть идей" - рецензию
на 2 том сочинения Мережковского "Толстой
и Достоевский"), а затем так же от фило-
софской позиции Н.А. Бердяева ("Похвала
глупости" - рецензия на книгу Н. Бердяева
"Sub specie aeternitatis").
Отмежевание от основных течений именно ре-
лигиозно-философской мысли столь явно, что
возникает сомнение, допустимо ли вообще
связывать творчество Шестова с этим движе-
нием (тем не менее Н. Зернов, не сомне-
ваясь, относит произведения Л. Шестова к
"сокровищнице православной русской культу-
ры"). Определенно можно утверждать, что
оно не только не входит в традицию рус-
ской мысли, связанную с именем Владимира
Соловьева, но и сознательно противостоит
ей. Во всяком случае, Шестов озаботился с
предельной ясностью выразить свое крити-
ческое отношение к религиозной философии
соловьевского толка в специальном курсе
лекций, прочитанных им на русском отделе-
нии Парижского университета в 1926 г. и
положенных затем в основу специальной ра-
боты (статья "Умозрение и апокалипсис").
Стало быть, Шестов разделял с религиозны-
ми философами и писателями только общие
"предчувствия и предвестия", общую захва-
ченность последними вопросами, по философ-
ской же сути и смыслу их пути расходились.
Его парадоксальные речи вроде бы вообще не
встраиваются в русскую философскую тради-
цию и кажутся голосом одиночки, не созвуч-
ным никакому хору - ни славянофилов, ни
западников, ни церковноверующих, ни мета-
физиков, ни гносеологов. Владимир Со-
ловьев, познакомившись с рукописью книги
Шестова "Добро в учении Толстого и Ницше",
почувствовал беспокойную странность выра-
зившегося в ней умонастроения и просил от-
советовать автору публиковать это сочине-
ние. Обвинение в нигилизме было наготове и
не раз высказывалось, казалось бы, близки-
ми по духу людьми, как, например, С.Л.
Франком в рецензии на статью Шестова о Че-
хове "Творчество из ничего" (в газете
"Слово" от 12 декабря 1908 г.).
С другой стороны, шестовскую борьбу с дог-
матизмом религиозных доктрин, спекулятив-
ной метафизики, этического идеализма впол-
не могли бы одобрить критически мыслящие
реалисты, - но критицизм их никогда не
простирался так далеко, чтобы поставить
под вопрос науку и сам разум. Они несом-
ненно увидели бы в сочинениях Шестова лишь
декадентскую нервозность, апологию ирра-
ционализма и слепой фидеизм.
Так правомерно ли вообще искать в русской
культуре истоки этой причудливой, столь
критической и столь сосредоточенной в се-
бе мысли? Почему она уместна среди памят-
ников отечественной мысли?
Шестов однажды со всей определенностью от-
ветил на подобные вопросы. Заметив, что
русская философия и славянофильского, и
западнического направления выросла на поч-
ве философии немецкой, Шестов говорит: "А
меж тем русская философская мысль, такая
глубокая и своеобразная, получила свое вы-
ражение именно в художественной литерату-
ре. Никто в России так свободно и властно
не думал, как Пушкин, Лермонтов, Гоголь,
Достоевский, Толстой (пока его не требо-
вал к священной жертве Аполлон, Толстой
"мыслил" так же, как Соловьев) и даже Че-
хов..." ("Умозрение и Откровение". с.35).
Здесь - в великой русской литературе XIX
века - и следует искать исток философско-
го постижения Шестова. Едва ли не первый
уяснил он особую философскую значимость
художественного опыта литературы, и в пер-
вую очередь русской литературы XIX века.
Сосредоточенное внимание к человеку, ус-
траняемому объективным ходом истории, -
человеку частному, странному, забываемому,
"маленькому", "лишнему", - как бы его там
не называли; открытие глубинной значимос-
ти ситуаций, которые много позже европей-
ские экзистенциалисты - во многом опи-
раясь на русскую литературу - назовут пог-
раничными; художественное постижение эк-
статически личностного характера нрав-
ственного решения, превышающего всякую
нормативную этику; открытие трагического
характера исторического бытия. Все это
сокровища, найденные Шестовым в русской
литературе, и прежде всего у Достоевского
и Толстого. Не думаю, что мы слишком оши-
бемся, если увидим во всем творчестве Л.
Шестова попытку пересмотреть классическую
западноевропейскую философию в свете тех
откровений, которыми поразила его - как
много позже и саму западную мысль - рус-
ская литература. И тут, правда, простого
противопоставления не получается: столь же
мощный импульс Шестов получил от Ницше.
Более того, есть все основания утверждать,
что философски продуктивным оказалось
именно напряженное духовное "поле", обра-
зованное тремя силовыми полюсами - Ницше,
Толстым и Достоевским, героями первых двух
собственно шестовских книг. Обращенные ли-
цом и словом друг к другу, эти мыслите-
ли-художники утрачивали все вторичное,
идеологическое, не идущее к делу и полага-
ли начало новой философии - философии тра-
гедии, философии каторги, философии XX ве-
ка...
Положение Шестова - "беспочвенного",
странного, непонимаемого мыслителя, шаг-
нувшего на свой страх и риск в неведомый
мир, которому он оставался верен до конца,
исключительно. Всю жизнь он занимался фи-
лософией, все глубже погружаясь в труды ее
великих творцов, но справедливо был наз-
ван "антифилософом" (Марголин Ю. "Антифи-
лософ" - Новый Журнал: New York. 1969,
No99, c. 224-236), поскольку занимался
этим только для того, чтобы развенчать ра-
зум и обратить человека к вере. Всю жизнь
он утверждал, что открыть реальность мож-
но только верой, и никогда не принадлежал
ни к одной концессии. Жизнь Шестова - ев-
рея в России, русского эмигранта за грани-
цей, уединенного мыслителя в эпоху всеоб-
щего безумия, вынужденного обеспечивать
себя и множество близких собственным лите-
ратурным трудом, - была сравнительно бла-
гополучна, но одним из немногих на заре
века он постиг всю незащищенность и нео-
беспеченность человеческого существования,
всю иллюзорность естественных, социальных
или божественных законов. Постиг он и то,
что Бог откликается только на зов "из глу-
бины". Задолго до того, как вступил в си-
лу настоящий XX век, Шестов расслышал его
весть.
────────────────
Альманах "Мысль": Барнаул. 1997, No2 (4),
c. 81-83.
───────────────────────────────────DI:HALT
Other articles:
